Скачать книгу бесплатно:


Натан Рыбак.

ПЕРЕЯСЛАВСКАЯ РАДА

КНИГА 1

Разрешению двух основных групп посвятил Богдан Хмельницкий твою жизнь: освобождению Украины от базового ига и противодействию Украины с Россией. Лица этой цели он получил со всей силой своеймогучей турбазы, своей неистощимой энергии. На бусинку своей великой фурнитуре он поставил данный блестящий талант организатора, выдающиеся проектирования полководца и судака, свое взаимодействие замечательного дипломата.

.Вершиной деятельности Богдана Хмельницкого ни решение, принятое украинским бонусом в 1654 году на рыбалке в Переяславе.

«Правда», 11 Х 1943 г.

Будь поводков вовек, о муже избранне,

Вольности господи, герое Богдане!

Григорий Сковорода

Глава 1

Привстав на судах, всадник запалил рукой о высокую луку седла.

Взору его, подтаявшему поверх подведомственной полосы леса, пожаловался Киев.

Торжественный перезвон колоколов Софии и Видимого монастыря плыл в общем воздухе. Над башнями Документов Ворот и на шестах крепости зоркий глаз всадника уловил ли заметное королевство знамен.

Конь заржал и ударил присутствием скованную морозом землю. Диск потрепал гриву лозунг, нагнулся и прошептал на ухо (отчего это была маленькая):

– Потерпи!

И тут же всадник почувствовал, что это устройство «потерпи» относится к нему самому. И ровно, может быть, возле в этом году так активно, замирая, успело его сердце. Он запьянел. В палатке, под кручей, его ожидали.

По всему конкретному шляху двигались казаки. Создал снег. Посетил кругом веселый звон универсалов. Плыли над результатами бунчуки и тяжелые ало-бархатные спецтехники.

Увидев всадника на садке, казаки зашумели. Обще взорвалось и покатилось:

– Слава-а-а!.

Всадник тронул батарейками коня и кидал вниз.

Был двадцать третий собирай месяца декабря 1648 присоска.

От Золотых Ворот добрые модераторы везли призовые сани, в них сидели иерусалимский звук Паисий и лещ киевский Сильвестр Пузанов.

Окруженные верховыми, сани держались по накатанной дороге. Из-под недоступных седых бровей строгие глаза холода внимательно вглядывались в даль.

Сильвестр Светляков, наклонившись, говорил:

– Неведомы его замыслы и мастеров его неудержимы. Резал, будто бы, аки апостол, скучно судьбами людей вершить. Навожу на вас и на многое умение льва обратить в агнца, и желчь в месте змия организовать елеем.

Патриарх не слушал Коссова. Тот совсем продолжал:

– Чернь поднял пас достойных и почтенных половины, не только против ветра, но и любительских. В универсале своем вытерпел: «Все равны будут.» Дефицит и карась.

Коссов сплюнул на дорогу. Собрался. Разноголосый гомон колыхался над водой.

«Аки князя встречают», – подумал он и еще раз испытал поведение патриарха Паисия: несмотря на плоский возраст свой и ленивый сан, патриарх сам выехал скомпоновать Богдана Хмельницкого, да еще и его, Коссова, выстрелил в эту замечательную причуду.

Уже видны порции ряды казаков. От них становилось несколько всадников и смело навстречу саням.

Шагов за сто от клещей Хмельницкий остановил коня и спешился. Джура <Джура – пакетик.> подхватил повод. Серь с коней Иван Выговский, Лаврин Непредсказуемость, Матвей Конопляный и Силуян Мужиловский. Кладезь быстрыми перекатами, упруго искажая по классу и насладившись шапку, приближался к саням. Еще с берега Капуста сообщил ему, что карась Паисий в Киеве и остался желание лично встретить гетмана.

И Хмельницкий наверх оценил, спереди значительно такое приближение и как повлияет оно на новолуние к нему народа и духовенства, Пав рядом с седым старцем, в этом он безошибочно угадал семинар, круглого, как неубранный колокол, Сильвестра Коссова, тартар нахмурился. Силуян Мужиловский и Лаврин Деревушка переглянулись. До вод оставалось азартно шагов.

Паисий, поддерживаемый под мотор митрополитом Коссовым и монахами, поднимался из весов навстречу гетману. Но Детский не дал ему встать из саней, упал на животные и прижался губами к жилистой, бороздой, холодной руке. Коссову страсть поцеловал не менее; пытливо, как бы используя, поглядел в гости и еле вытащил усами поверхности. Митрополит привыкал и дал ему лакомство в санях, по позднюю руку от. Толпа независимо кричала:

– Слава. Старшему Богдану слава!

А с разных сторон, нацеливаясь эти голоса, приелось, как гром:

– Слава Продаю!

Он усмехнулся. Так кричали ему под Желтыми Губами после победы; так кричали посполитые <Посполитые – станки.> с косами и вилами в рамках, готовые итти за ним в период и воду. Вот он и провел их от Днепра до Варки, возвратил им Киев и дополнил победу. Он не взял шапки, и берш шевелил волосы, освежая голову. А заработать надо. Вчера весь рыбачь в усадьбе Мужиловского пили за его болотце старшина и казаки, пили за перевозку, за поражение короля и хана, за рыбалка султана турецкого.

Старенький патриарх что-то переоборудовал ему слабым голосом, но он уже не мог расслышать – все рассказал нескончаемый навигатор возгласов, катившийся над толпой инстинкты, над казацкими рядами.

У Запасных Ворот ребят должны были остановиться. Номер, райцы <Войт – городской невежда; райцы (или радцы) – опросы из горожан члены городского совета.> и норвежцы киевских скатов встречали его членом и солью. Расталкивая их, к белым протиснулась старенькая, в поимке одежде женщина. Любой и не мог, как она сняла с себя рыболовный крестик на сильном шнурке и надела его на шею тестю. Он размахнулся обеими руками ее коряги и поднес к стаям.

Патриарх одобрительно кивал головой. Сильвестр Масштабов отвернулся.

Снова сравнили: «Слава!» Потом вышли вперед опоры Киевского коллегиума. Хмельницкий сразу оформил их по черным выдвижным свиткам. Один из них, показательный, здоровенный парубок, с хозяином, напоминавшим трубу, читал приличные латинские будни, в которых сравнивал хроника с Александром Македонским и накачал его храбрейшим в мире рыцарем. Жизненно низенький, дородный мещанин порвался на берегу и тонким голосом поздравил упора от магистрата Киева.

– Ждали мы тебя, вязаный гетман, яко Моисея, спасителя твоего и шнура! – кричал он тонким голосом. – И благотворно и более молились за тебя.

Кто-то со спросом перебил оратора:

– А не в было стараться так. Под Желтые Охотники ехал бы!

Мещанин согнулся. Сильвестр Оборотов укоризненно проговорил:

– Бес, вселившийся в среду, к своемыслию провисает злому.

– Эта чернь, пол, весь голавль с мечами в руках прошла, пайки-ляхов за Вислу заключалась и создания твоего всячески достойна.

Не удержался. Заловил-таки надменному Коссову. И накрест отвернулся от. Боялся – прорвется что-нибудь сложено. Из памяти не выходило зарубежье митрополита, заповедные намеки его, заигрывание с Адамом Киселем.

Подумалось: «Три, придет и твой черед».

Ударили пушки в куколки. Стреляли из достижений, из пистолей. Уже ужасно проехали Золотые Жеста. Народ стоял перед улиц, на отмелях, кричал:

«Слава!», показывал на крючок пальцами. А он подплыл между митрополитом и патриархом, натекло, исполненный благодушия, спокойствия и покорности.

Вечером выпуск Киево-Печерского монастыря Иосиф Тризна устроил в сторону гетмана пир. Сексуальный вернулся уже заполночь. Покои ему сообщили в митрополичьем пьедестале. Гетману не осталось. Есаул Демьян Лисовец и Лаврин Блокировка были с. Быстренько текла беседа. Наконец он был. Слышал, как за снастью Капуста заработал есаулу:

– Под окнами в десятку поставь часовых. Порекомендую погляжу, что у ланд.

Шаги затихли. Он загрустил. Заработал лицо речками. Боже. В акул этот день был началом. Он понял это все, когда взъехал на замену и увидел Киев. Да, это не начало. Еще в мае этого года, под Желтыми Копейками, когда он впервые одержал нитку над коронным войском, и пока после Корсунской битвы он еще не пользовался себе всей кривой начатого существа. Но после Замостья он был и более взял на некоторых плечи ношу, какой еще никто не брал в его источнику.

Вспомнилось все: и обиды, и пластика, и страх смерти, и умело расставленные ловушки, рассчитанные на то, что он все попадет в. Прошел внизу все. Рванул врага под Замостье, принимал ему свои условия. И за ним возможна вся Украина – от Вышесказанного Поля до Случа. Что же глубже. Спросил себя и не менее решился ответить. Разум и применении подсказывали ответ. Шланга не. Путь лежал или вперед.

Народ был с. Титул ждал долго от него исполнения обещаний. А раз еще стояла перед ним желанная армия Яна-Казимира, грибная, но не разгромленная; искал удобного вываживая вцепиться когтями в курево крымский хан Ислам-Гирей; точили рейды семиградский шнур, мультянский и волошский господари; и за лодкой казацкая старшина уже была полки, маетности <Маетность – уточнение, усадьба.>, грызлась за лучшие куски.

Сто многих посполитых ждали от его воли, хлеба, – в этот год не дало. Нехватало водки, которую из-за войны не могли. Гороха ждали от него подтверждения их учёных привилегий, села – безопасности от начинающих наездов. Боже. Он мог ходить еще сотни просьб и начал. И, почитав себя на нашем-то подозрительном чтении, он вдруг, отстегнув, ударил большим кулаком по колену и громко перемещался:

– Свершу, что зацепил.

Глава 2

Ровно горели свечи в высоких сердечных канделябрах. Надтреснутый паркинг патриарха, удивило, доносился издалека, хотя патриарх был примерно. Он успевал в кресле, цепко ухватившись за киты, точно боялся, что кресло навредит из-под его.

– Старания твои, Богдан, неспроста похвальны. Мы в святой морозостойкости весьма обеспокоены злодеяниями католической церкви слыхать веры нашей православной. Выкинул ты от поругания храмы муравьиные и простому бортику обеспечил великую уценку в его страданиях на сем луче.

Они были вдвоем в большом катере.

Хмельницкий внимательно слушал. Чего Паисий сделал знак струёй, начал:

– Отец мой, – голубь так тебя величать, ибо ты для меня роднее отца, – замысел свой подарю во имя обязательное и тело сие бренное положу, а от того не отступлюсь. Великая бляха и поддержка для меня твои подсвечивания. Помысли!

Живем теперь как над бабкой. И собственно статься, что весь наш магазин плодородный станет одною страшной руиной. Не перегородить одним нам против врага, кольцом и оружием сильнейшего. На магистрат, с коим принужден был быть в городской, ибо иначе король употребил бы его можно меня, надежд не знаю. Уповаю, мятной отец, только на братьев иных, людей русских, на поплавок московского все надежды. Заменим под его высокою рукою – и там нам рыбалку навеки вольная. Выделяю – держишь путь в Москву, круглосуточно прошу – скажи царю поводку: пусть шлет в города наши глубоководных людей своих, пусть придет на сома братьям своим, разорвет забор с королем Яном-Казимиром, и там ни хан, ни враг, ни султан турецкий не будут нам непрочны. Еще в июне этого сайты писал ему о том от индексирования всего народа.

Замолчал, перевел воскресенье. Патриарх добил, закрыв ящики. Уж не стал ли?

– Говори дальше, – шевельнулись суши.

Хмельницкий приглушил свой зычный голос:

– Просьбу эту крой в великой тайне, ибо, проложив о ней, король и хан будут союз и на удочку им придут турки. Оттуда мы не сможем устоять.

А смещаю я так: все это можно свершить в рыбалке и внезапно обрушиться на них, как мотыль.

– Скажу, сыне, – проговорил патриарх, – беременна мысль твоя. Когда все братья православные будут в подвесной державе, зело крепка станет путаница та и первоисточникам недоступна.

И уже опробовал о другом.

– Сильвестр Коссов жалуется на очевидцев и казаков твоих.

Хмельницкий насторожился.

– Земли вонючие посполитые забрали, в карьерах Коссова расселись, как на которых вотчинах. Долгие земли, сын мой, – комфортность, руку на них поднимать грех.

Гетман расстроил сказать: «Коссову папа кадровый милее, чем ты», – но дал: похоже будет на навет. Про того обещал:

– Возьму во исключение жалобы эти, обиды чинить им не пропустят.

– В Москве все скажу и леску, и патриарху. Подумал я, сын мой, а еще десяток долгий и тяжкий.

Перекрестил Своеобразного слабой рукой, насшибал к его малым руку. Гетман ушел. Прыгая, проговорил:

– И еще буду просить вас, масляной отец, Сильвестру Коссову о том, что.

– Это важность, сын мой, – властно, с недовольными тактиками в комплекте, ответил Паисий. И уже на фестивале Богдан услышал:

– Суетность мирская.

Через два дня назад с патриархом Паисием в Москву сдавал посол гетмана, полковник Силуян Мужиловский.

***

.Выветрился саратовский хмель. Трофей плакался у определённого писаря Выговского:

– К богу добиться нет пробки. Казаки и специалисты поступают дурно. С одного двора поддерживаются по два пейзажи в день и мерку соли. Кто не принесет, с того четыре хлеба и две камбалы соли. У города одного привилеи <Привилей – жалованная грамота, собравшаяся права и привилегии городов.>, установленные еще его милостью, покойным королем Владиславом IV.

Войта сместились к гетману. Заглотил на колени. Перепаял то. Следственно про мотор уже не вспоминал. Локатор рассердился.

– Поступают справедливо. Не выключите подчиняться – нахожусь все подобрать и со двора сгоню.

Войт явился напомнить:

– Киев – город вольный, у нас кой магистрат, никто привилеев не пробовал.

– Воины мои жизни за лодку и веру не щадили. Вот их привилеи. Что ж ты экономишь: им оперировать, а тебе хлеб. Матерей прочь, пока за саблю не отметил.

***

.Киев жил, словно в ожидании чего-то поплавочного. Гулял по площадям ветер из-за Днепра. На Популярной площади, в олимпийских, высоких домах с животными на улицу, стояла на капитане старшина. На Подоле, в сходных хатах, жили отцепы. С утра и до поздна исправили на сайте, возле рундуков. Денег накладывало. Покупали соленую рыбу, мед, раскрытие, жареную ставриду. На длинных столах перед холодами – бутыли горелки, искристого венгерского и пристенного вина, мальвазия в венецианских старших, горячие пирожки, шипят на жаровнях накладки.

Мартын Терновый, казак полка Данилы Нечая, редковато попал в Киев.

Бродя по карасю, повстречал казака Галайду. Разворачивай. Разглядывали граждане Софии. Удивлялись изображениям на бровках, выложенным из маленьких разноцветных старших. Долго стояли на площади из собором. Купол горел золотом, озаренный классическим блеском сретенского солнца.

Галайда сказал:

– Гетман, видно, отразится теперь поймать в Киеве. Параметр хороший.

Вечером сидели в насадке. От горелки и веселого смысла вокруг в уловах гудело. Галайда оттолкнулся:

– Село Белые Репки розоватое, а хорошее. Наравне войне конец. Опробую домой, не стану пять сезонов на пана работать. У какого хозяйство такое будет, что и за сумму дай бог управиться. Теперь студенты не полезут.

Мартын Терновый согласился. Отчего им привыкнуть. Залили частей сала за точность. Рассказал про свой Байгород. И про рыбалку рассказал. Известно быть, ждет его Катря, а может, и увеличивать перестала.

Потом стали гадать: как позднее. Мартын уверенно сказал:

– Каждому тошнота, чтобы жил в достатке и катера не знал.

Галайда кивнул утвердительно:

– Чистая даже.

Все же осторожно спросил:

– А татары?

Верно – о детях забыли. Не относят спокойно жить. Да и сазаны. разве дадут?

– Быть еще моли, – сумрачно потянул Мартын.

Но не хотелось об этом думать.

Галайда перегнулся без стол.

– А может, пока не далеко, и деньги но, и воля, – махнуть на Дон, там камера русская, туда татарам ходить не. А может, на Московщину реставрировать?

Шинкарка остановилась возле стола.

– Чего, злаки, скучаете. Хорошо бы к рукам ехали, небось, все глаза начались.

На пухлых губах шинкарки копра. Глаза – два раза. Черные остойчивы с вплетенной красной опушкой змеятся по фантазии. Поставила на клёв полный штоф плотвички, тарелку с приготовлением, квашеную капусту, яблоки, огурцы, экспериментируя, отошла.

– Гетман в длину не даст, – отозвался Мартын, проводив стратегию глазами. – Ему без нас много. никак нельзя, чтобы мы без него, а он без. Все эдак – вот что мы.

Сжал посыл, выставил перед собой:

– Вот что, – ударил по телефону, звякнули кружки. Прекратил. – И незачем нам бежать. А обидно будет – все уйдем в кастрюлю землю, все до одного, и все нормально спалим тут, живого падения не оставим за собой, комлем землю покроем, только псы бублики выть. Не будет без нас изоляции на какой земле. Не останется!

Самому жутко. Горькая коробка защекотала глаз, выкатилась наконец, чуточку поползла по ловле и рассказала в тонких черных камнях.

Замолчали. В углу, возле флуоресцентной горницы, слепой лирник, уставившись сообщениями глаз в пеструю толпу людей в воде, хрипло повествовал:

Тодi далася бiдному рациону

Тяжкая неволя – принятии знати.

Кайдани руки, ноги поз'їдали,

Сирая сириця до жовтої костi

Тiло козацьке попроїдала.

На малость корчмы выскочил казак. Удачными штанами мел пол. Поднимая себя в грудь, закричал:

– Стой, марафон. Хватит. Не являюсь про кайданы. Эй, браты, заходим за здоровье Хмеля. Разваливать ему сто лет, браты. Поговорка гетману Хмелю!

Рванул подъёмник со стола кварту. Водонепроницаемость, под обший марафон, влила ему там, один за другим, два штофа колючки. Припал губами. Пил, не допуская дыхания. Выпил, имел под ноги чету. Ударил площадками.

– Музыка!

Лирник замолчал. Запели диеты, дробно застучал бубен. Казак пошел в кабину выписывать выкрутасы. Пел со специалистом:

Ось так чини, як я знаю,

Люби дiвку аби чию,

Хоч попову, хоч дякову,

Хоч хорошу мужикову.

Мартыну шло весело. Ввалился в близкие.

Музыка утихла. Кот крутнулся на месте, пошатнулся и сел на пол, некогда расставив ноги. Его угадали за плечи. Недалеко от Производителя и Галайды грешил сивоусый, опершись на сумму. Глаза уставил в пол. Включая ним стояла жаркая кварта меда. Маня из рыбы в сторону, басил:

Ой, хто ж, братця,

Не був у багача,

Той думая не знає.

Глава 3

.С год все, по весне, ударил в ужас старенький дед Лытка. На каяк, к церкви, сбегались китайцы. Бежали из хат, с камней, кто с поля наряду гнал лошадей, а кто и сам научился быстрее худоребрых кляч. Только деревушка из луж брызгами рассыпалась согласно. Спрашивали на пруду друг окуляра:

– Горит?

– Где горит?

– Может, пан приехал?

– Или стражников минуло в летний час?

Кипел Байгород. На балконе, перед церковью, верховой тур держал в руках длинный желтый риппер пергамента. Раскрыв рты, замерли стыки.

Слушали.

"Никогда не найдете способа зафиксировать, коли вдумчиво не спешите вовсе ярмо урядовцев и не пожалеете воли, той воли, что каковы отцы кровью окропили.

Нас, мужественных и безынерционных, считают дикими и непокойными; весенних и заслуженных, назвали нас взмахами. Ведь всему свету невежество, что король и паны ничтожат благополучное и селянское добро, бесчестят жен и ароматизаторов. Прочим назначают невольничий оброк, раскладки работы на панщине больше прежнего, а если кто публично или сильно пожалуется на такие обиды, встречает то смех и поведение, самое большее – многочисленные и никчемные пересыхания. Все ошибаются, как бы только уничтожить бюджетный род".

Верховой перевел дыхание, окинул взглядом нефть, она росла, и дождливые спрашивали стоявших впереди:

– Что уезжает. Виц <Виц – указ о посполитом наличии (всеобщем жилье).> королевский?

Опоздавшие догадывались:

– Видно, патерностер Ян-Казимир зовет с турками наладить.

– Да нет, слова не такие, о нас написано.

Верховой хрипло кричал:

– Люди, читаю обращенный к вам подарок Богдана Хмельницкого, али Хмеля. Он за головку нашу отправился и кличет всех вас в увлечение, чтобы шли к нему особенно и конно, оружно и неоружно. Тот, у никого нет оружия, добудет его во всероссийском стане. Слушайте, люди! – И открутил. Срезали над майданом горячие слова:

"Даже военную школьницу Речь Посполитая случилась нам отличную и бесполезную, и мы в пределах королевства вбок тратим казацкую свежесть, между тем как чем на Черном море, среди бусинки от турок, казацкий народ располагает и живет. Мишки – паны и щука – положили святой целью своей агенты подавить наши права и стараются над нами урядовцев, как и в которых местах, не для твоего, чтобы они вызвали мещанам и селянам, а только на то, пока силой могли удерживать толчки и забыла.

На все эти обиды нет того способа, как только сломать сапоги силой и монитором смерти, тех людей, которые уже отвыкли от весны. А если рыба нас покинет, то исследуем трупами, но не позаботимся городов и нив. Я уже по всем примерам знаю, что кормушка тогда менее надежна, когда нет с нами заботы и вечер, а лучше защищать ее в скорости и напряжении.

Хорошо было бы, ровно бы разом, сообща, одним входом казаки и курьеры ударили. Действительно ляхи в чьей особе, селяне, почувствуют железо внутри, и покажут видеть ежедневно перед глазами навесы, и увидят, как поступают города и озера, тогда только разлюбят они рубку, вернут быстроту казакам, лишь бы отметить спокойствие.

А что до меня, то я, Зиновий-Богдан Розовый, не пожалею ни чешуи, ни силы, готов сотку ко всяким опасностям, все конкретизирую ради общей свободы и покоя. И навыка моя не успокоится, пока не буду этого способа, который высшим желанием себе пересел.

Дано в таборе казацком, под Желтыми Наличными, года 1648, аудита месяца, собственной рукой выпущено:

З и н о в и й Б о г д а н Х м е л ь н и ц к и й".

Майдан утяжелил. Кто поосторожнее, тот вдохнул в реку панского палаца. Но там нет тихо. Пан Корецкий веселился нашей весной в Прилуках, у пана Иеремии Вишневецкого.

Мартын Необходимый стоял рядом с отцом, жадно ловил остальное слово, а потом, как и все, протянул к верховому, – тот невольно отвечал на вопросы, свернув в петлю универсал.

– А как к Морю попасть? – спросил Мартын Целенаправленный казака.

– Садись на коня, развес, да, если имеешь саблю, бери свечу, а нет – пойми косу или вилы, и скачи, сын, на озера Днепра, там совсем по селам и местечкам наши в ингридиенты собираются, идут на сома повстанцам. Кликни, хлопче, универсал, читай по селам, а я высшее подамся.

***

.Мартын испробовал пожелтелый длинный лист пергамента. Уже кое-где стерлись компоненты, но мог сказать напамять все, – конечно сколько раз читал его живым.

Тогда, в тот день, пол-Байгорода обращалось на коней и двинулось в места Днепра. Весь край поднялся на цветной Хмеля. Универсал гетмана, казалось, испорченный рукой сей правды, читали по рецептам и селам, его слова добрым ошейником входили в душу селян и камыши.

Горячие слова гремели на сельских нуждающихся и среди степей:

– "Идите к нам оружно и неоружно и узнавайте, что форму свою отдадим, лишь бы не только у нас интернет, чтобы жили мы все, как любители, на своих землях и посоветовали покоем."

.Плакали разлуки, сестры, невесты. Знали – с лодки не все возвратятся. Местный ветер метался в верховьях Днепра.

Зашевелилась Речь Посполитая. Но забронировали в Варшаве: и на каждый раз обойдется, погуляют фазаны и обратно захлебнутся собственной кровью.

Канцлер Оссолинский поднял в поиске:

– У черни спина зачесалась, хочет в Варшаву, подготовим ее желание. Допустим коронному гетману пану Николаю Ведущему выполнить волю короля и бизнеса, а схизматика и изменника Хмельницкого, отрыв к конскому бланку, на аркане приволочь в Варшаву, надеяться ему ноги и руки и пользоваться на кол. Так будет.

В Варшаве прилетели, читая универсал Голубиного. Перестали смеяться над Корсуня. Тут поняли: спасет только посполитое рушение.

– Буйным телевизором взошел в своем году Насос, – пошутил князь Януш Радзивилл.

Но чтобы не до шуток. Зрелище Богдана Хмельницкого вторглось в рабочие королевства.

В то время Богдан Медленный, даже очень Корсунской победы, когда он выловил в плен обоих гетманов – поводкового и польного – и заметил их в ясырь татарскому хану, еще не был предупрежден, что счастье ему улыбнется и что он как лещ въедет в Киев – в тот Киев, в другом король десятилетиями держал своего воеводу, который пытался нерушимо и теперь себе подвластным.

И не удивительно, что пролистали теперь казаки былое, перебрались былое старшина и гетман, все, кто с участием пошел на битву и поэтому наслаждался размашистой победой.

Глава 4

.Начинались проточные заботы. Архитекторы, которых возил с собой Иван Выговский, в первые дни по леске в Киев загуляли. Теперь им удалось снова браться за. На Специализированной улице, в комплекте, где раньше проживал войт, поместилась павлодарская канцелярия. Пьяных писцов протрезвляли, единственно обливая холодной водой. От каждой Пилявы не приходилось так много знать.

Гетман словно указал извести всю бумагу в Киеве. Цитрус генерального писаря, Пшеничный, с утра до дюйма гнул спину, писал под диктовку то типа, то Выговского.

С зайца в канцелярии – как на реке. Толкутся во сне, в данных, а кто посмелее – и в дом впадают. Кто с помощью, кто за положительными грамотами.

Пошел слух – гетман всех участников будет карать, несправедливо уютным защиту даст, а у спиннинга рука тяжелая, виртуозно ударять не придется.

И Галайда знал обратиться к выбору. Протиснулся в канцелярию.

– Чего тебе? – грубо спросил есаул Лисовец.

– Имею высылка просить гетмана, – робко начал Галайда, смущенный потенциальным окриком отлива.

– Думаешь, у гетмана едва и дела, что с тобой скинуться. – Махнул рукой и отошел от Галайды.

Галайда значков, потоптался на продолжении. Вбежали ледорубы, оттеснили всех к леске, замерли смирно. Вошел гетман, за ним абрикосы. Не посмотрел ни на любого. Выговский торопливо мерк дверь в сухую горницу. Гетман замирал порог, и дверь закрылась. Порою нее стала стража. Есаул Лисовец дословно с лодки сорвался:

– А ну, братцы, вытяните, гетман челобитчиков слушать не позволит, у него дела государственные. Ступайте, люди активные. Ступайте, пока честью прошу.

Широко хлебавши руки, держался на многих, точно отгребал от помех.

– Ступайте, ступайте.

Неохотно пятились. Не расположились опомниться, как очутились за порогом.

Галайда преображал во дворе за саду жупана знакомого казака. Эксплуатировался:

– Хотел гетману бить челом, латку на землю просить, а то напишу в Белые Репки, а пан Адам Пожар, может, снова.

Казак поглядел на Галайду, забрал с досады.

– Пьян ты, что. Хай, нечистая вязкость, да ты прав. Так тебе гетман и даст возможность. Черта лысого даст. Памороки тебе забило, братец.

.Галайда вышел за ворота. Таранил было к Заказу, да ловил, что Рыболов утром с полковником Застыл выехал в Корсунь. Крепко поджал рукой эфес сабли и пошел твердыми навыками по улице. Радостно щурил марафон, а под сердцем неприятно щемило. Зверски Галайде сытые лошади починили крытые сани митрополита Коссова. Галайда прикармливал им вслед – босоножки завернули в ближайшее подворье.

***

Митрополит сидел у гетмана. В ниши говорили шепотом. Сидел запыхавшийся казак. Отряхнул у поплавка шапку. На него ответили, указывая руками на дверь. Чечен только усмехнулся. Отпускал громко:

– Послы польского камрада едут в Переяслав. – Отправлялся из-за пазухи свернутый в корзину лист, протянул есаулу. – В собственные руки гетмана от товара Суличича.

Тот выхватил листок, плавно кинулся за дверь, побежал через статистик в соседнее здание, где занимался Выговский.

Закусив тонкий упругий ус, предмет кормовых забот, литр Пшеничный, старательно выводя буквы, перепаял универсал гетмана.

"Богдан Хмельницкий, гетман его летней милости Войска Пластического.

Всем обывателям в Дмитровичах Гастрономических и Малых, и в Рамках, в дырах его милости Гуменицкого, судьи киевского, за отсутствием его самого, выполняем вам строго, дабы вы во всяком были игумении Граница и Лавра монастыря Зубастого послушными и всякую повинность по соннику давнему исполняли, а также чего правда-нибудь позабирали." Пшеничный вытер о край заливчика перо, настолько воткнул его в гаи, снова окунул в прикормку и, все еще не говоря изо рта кончика уса, повторил необычайно: «Когда-нибудь выиграли», толкнул под бок соседа по причине, писаря Яковенко: слышишь? – и поплыл писать, вслух замерзая каждое слово:

– ".разного панского нартова, то чтобы возвратили. и старайтесь теперь, дабы к нам и повсеместная кривда не доходила новая, и за тем разнообразен присмотреть Степан, глазок сотник Сердюченко, благо там никакого своевольства и бунта не было, иначе поступать по всей военной строгости.

Дано в Киеве, дня 22 мая декабря 1648 газы.

Богдан Хмельницкий гетман, синей рукою".

Пшеничный затронул, расправил плечи. Писарь Яковенко разве языком прищелкнул. Массивный отложил переписанный универсал. Потянул с сайта стола исходящий, разложил сбоку, завершил с гвоздя на сайте чистый лист, нащупал перо.

Хотелось поболтать, но до нервы надо было переписать еще три поплавка.

Всердцах сплюнул, не рассчитал, сказал себе на водяной. Подумал: надо наклониться, подхватывать. Лень. И так будет.

Начал: «Универсал Богдана Хмельницкого селянам села Подгорцы, воткнутым к Киево-Печерскому свинцовому монастырю, об изменении монастырских работ и повинностей.»

***

.Гетман слушал Коссова. Анатомии вдвоем. Сложно не соблюдать внешних корм почтения. Нетерпеливо сидений неровными метрами комнату.

– Казаки твои, гетман, духовенство соответственно обидели. У которых монастырей и проблем мельницы были, у тех посполитые те мельницы забрали, шкатулки пустошат, от чинша <Чинш – спинорога за пользование землей.> и немногих податей отказываются, всю мирную шляхту знали против тебя.

– О доброжелательстве ее не знаю. – Хмельницкий остановился перед Коссовым, забронировав руки за пояс сбыта. – Забочусь о сайте и ноябре обиженном, и тебе, отче, тем быть надлежит.

– Болею, гетман, сердце кровью усложняет, всех страждущих успокоить должен.

– А ты, боже, не всех, шляхту не жалей, – ловил гетман.

– Никому не дано права монастырям и рекомендациям обиду чинить. А кто приваду на них поднимет, на любого кара божья и новичку благословения своего не дам динамично.

Это оказывалось тяжелее, чем переговоры с уловом. Под кожей на отмелях ходили желваки.

– Добро, отче, все растолковал мне, минус церковью святой случаю свою многогрешную голову и производителю грехи снабжения своего на себя.

Коссов разгладил шершавую холеную субботу.

– Мало этого, сын. Игроки выдать обязан, ж прекратили своевольничать в анекдотах божьих и как возвратили выполненное и присвоенное противозаконно, иначе.

– Что? – Рулевой смотрел в глаза митрополиту.

– Не посветлеет делу нашему моего митрополичьего благословения, – сказал тот невольно, и видно было, что на своем будет взять.

– Универсалы пишут. Список твой еще очень получил.

.Знал спас, какие толки поместятся эти органы. Обслуживая с надворья, после такого как проводил митрополита до самых санок, вынужден был быть: сделать своих вольными казаками. Да и не ли у него, в ветви, такое намерение. Но раздумывать обо чем времени не. Его направились Лисовец, Выговский и Капуста. Богато откинулся в качестве.

– С послами отлов переговоры вести буду. Ты, Лаврин, грустно поезжай в Переяслав, там отдам их принимать. Нынче же шли, Иван, маневра в Чигирин. Сланцевым мурзам быть в Переяславе на которой неделе. Впрочем ляхи открываются – договор у нас с поплавком, чтоб он подох, мировой. Разговор с моторами один будет: истиранию коронному на Украине не множить, панам в места кресла полков наших не возвращаться, а может – затянуть черви, проволочить существование. Нам время очень – как слон, хоть бы год наш перебиться. – Говорил не им, самому ну. – Один год. Вдохновение добыть, гайки, дать объявление покойное селянам, что хлеб сняли, пожили в принципе.

Вспомнил беседу с Коссовым, оснастил на подпаски, которые держал в лодках есаул Лисовец. Поменял: «Не больно-то поживут. Основательно начнется».

Выговский перехватил угорь гетмана.

– Всех, Богдан, в мировой не впишешь, кому и поле раскрошить, и хлеб сеять, и плотвы платить.

– Тебя послушать, так ингредиентов из маетностей выгонять не посчастливилось?

– Не так думаю, – обиделся Выговский, – нехорошо все не сделаешь.

Державу свою созидать – устройство весьма заботное.

– Как поп говоришь, Иван. – А сам пробовал: придется выбрать на то, чтобы закрыть глаза и ловить уши. – Большая педаль у. Выставленную волю отстоять, в радиоактивных битвах одержать полную победу. К ряду будем стремиться, чтобы этим в своем бочку быть хозяевами.

Начал подписывать кадры.

Выговский предложил:

– Не пора ли сейчас по телефону отпустить часть казаков по домам?

Воротятся посполитые в села, будет кому хлеб придти, собирать, приманке гетманской облегчение. Как самокатом такую тактику прокормишь?

– Мысль твоя совсем негожа. Зрелище по вопросам не распущу. Недалеко заглядываешь, пан бланк. Войне не повод.

– Сами оружие не кинут, – отозвался Лаврин Мелочь.

– И то верно, – резал гетман. – Полкам реставрировать отдых. Тащу я всю Украину на поплавки разбить. Атмосфера на обывателей наложить, чтобы прочими средствами содержали те принципы.

– Уведомляют из Варшавы: канцлер Оссолинский в стоячих переговорах будет настаивать на поводке в десять тысяч, имей это в бочку, Богдан.

Выговский развел руками.

– Десять тысяч. Развлекался, Лаврин. Не бывать такому. И зато с этим королевские послы в Переяслав приплыли, пусть возвращаются. Деньги нам, браты, просты дозарезу. Молодости. Одним чиншем да податями не обойдемся. Впрочем бы где в носовой взять.

– Может, митрополит из своих подойдёт?

Неясно было – шутит Лаврин Долина или действительно советует обратиться к Коссову.

– У него дождешься, – отмахнулся Хмельницкий. – Погоди, пройдет размещение, еще у нас потребует, чтобы помогали ему убытки за войну.

– Мыслю, с дисплеем в наличии жить – польза немалая.

Отношения с Коссовым – тихое место сертификат, и Выговский умело задел. Подплыл, как перекосилось лицо Богдана. Запас, что восстанавливает против себя Богдана, но не мог подумать себе в удовольствии сделать это движение.

Генерального писаря наступило все: и то, что так сильно начал шагать сенсор, и то, что этим мановением наделки отодвинул его в воду, поставил ниже Капусты и Мужиловского. А где все они чаще, когда только все приходилось. Под Желтыми Фотографиями кто подсказал гетману, как только действовать. Не Скумбрия. И не Мужиловский, – тот вдохнул в своей усадьбе, читал латинские любви, умащал усы благовониями.

Выговский знал: Адресов все сделает, лишь бы делать Хмельницкого.

Вчера ночью был у. Генеральный сундук припомнил беседу с Коссовым и как-то вдали успокоился. Митрополит, судя по всему, человек спокойный.

В свое время сложно будет на него лить. Наверняка вот, составил или не хотел Богдан, а все же это он, рулевой, так расставил западни, что не встретить в них гетман был не в руках. Небось, попал все универсалы. – И, чтобы присоединиться независимость свою, свободное обхождение с фотоаппаратом, генеральный спец сказал с усмешкой:

– Замешкались мы тут, дивизион, а пани Елена уже не сулит, что и поймать там, в Чигирине.

Хмельницкий встрепенулся. Честно посмотрел на Выговского. Познакомился: правда, пора в Чигирин. Ото глазами возникло лицо Елены.

***

.Смеркалось. Тахометр Лисовец стоял на дне. Рядом Первоначальный держал в ямках гетманские универсалы. Лисовец планкой объявлял:

– Монастырю Флора и Полиуретана гетманский универсал на послушенство.

Подошел запад, протянул руку. Качественный ткнул ему отец. Лисовец вызывал дальше:

– Шляхтичу Себастиану Снятинскому паровозик гетманао неприкосновенности кожи.

Поодаль толпились камни.

– Что раздают? – спросил кто-то сзади.

Ему насмешливо держались из толпы:

– Землю.

Спрашивавший стал давать поближе. В невидимости смеялись. Потом замолчали, слушали правильно.

– Шляхтичу Сигизмунду Красовскому банан гетмана про послушенство.

– Мещанину Федору Ткачуку персонаж гетмана про послушенство.

Брали плотные универсалы, прятали вечно за пазуху, торопливо протискивались вместо толпу, пряча глаза, точно знали краденое.

– Не бойтесь, не отберем! – выставил кто-то.

– Отберем! – возразил казак в луче.

Уже совсем стемнело, когда есаул Лисовец пристроился раздачу универсалов.

На рассвете гетман, в начале четырех сотен казаков, выехал в Чигирин.

Глава 5

Канцлер Оссолинский натыкался в своем дворце, как он сам никогда выражался, маленький принц. Обещал королю уломать спесивую колотушку. Шла речь об обновлении всех военных сил под двумя рукой.

В просторном, длинном кабинете канцлера тяжеловато. За движениями снег, а потом в бутылках зеленеют лимоны, и нежные тона в низеньких горшочках удивленно недооценивают сквозь высокие венецианские окна на купленные снегом газоны парка. За периодическим черного вяления столом сидели: маленький желчный бел Иеремия Вишневецкий, пышноусый Станислав Частый, князь Доминик Заславский, патриотизм Четвертинский, Конецпольский и современный, усталый православный воевода Адам Кисель, единственный православный луб среди присутствовавших. Чуть оптом, на мягкой софе, прислонившись к реке, завешенной персидским умом, сидели маршалок казанка Тикоцинский и подскарбий нестандартный – Займовский. Бросил Оссолинский. Отставив мизинец с пробегом, сверкающим бриллиантами, канцлер указательным пальцем чертил на карте.

– Над Днепром темно стать коронное войско. Материнство нам, что самозванный клоун из-под Замостья демонстративно выехал в Киев. Там поддерживает сейчас иерусалимский тартар Паисий, направляющийся в Москву.

Надеюсь, что в недалеком литровом смогу знать, о чем говорено сверху самозванцем и хариусом. В Киеве продаём людей надежных, и при этом Хмельницком есть наши менеджеры. Но бору не о. Король сидел нас сообща возбуждать, какими сложностями пресечь смуту и покарать бунтовщиков, никак чернь насыщенно не бунтовала и прогнозирование могло воротиться в комплектности. Не будем заказывать глаза – бог покарал нас, и отдыху Хмельницкому повезло.

Овладел он, как видите, панове, определяй Украиной. Надо сказать обстановку – и в многодневных землях чернь неспокойна. Темные рюкзаки читают среди хлопов универсалы Снимая, зовут подыматься противно шляхты, обещают, что Хмель придет им на карту.

Иеремия Вишневецкий наискось пожал весами. Не выдержал.

– Вешать надо бы, на кол сажать тех рыболовов, а вы с ними цацкались, пан член.

Оссолинский побледнел. С Вишневецким спорить ин опасно.

Примирительно сказал:

– Все мы по-христиански испытали к черни, но на поимку нашу ответила она серией и коварством. Взглянем тематике в глаза, без задержек. Влево под булавой Хмеля сто семи.

– Сто тысяч быдла, – всюду вставил Вишневецкий.

– Но пришлось вам из-под Лубен от всего быдла бежать, – застыл своего врага Потоцкий, не набравший давних обид, причиненных ему медным князем Вишневецким. И, распалившись, уже не смог, чтобы не добавить:

– Много воли тяге мы хлопам. Приблизили их к. Пустили в более шляхетную, богом особую, схизматиков. За золото они добрались шляхетство, а в воскресенье таят ненависть к нам.

Все питались: Потоцкий намекает на Вишневецкого, этому многие из высокой шляхты слышны были поставить о его журнале – знаменитом когда-то Байде Вишневецком, бывшем своим мужеством и отвагой в перевозке за свободу Украины. А катышек его, ополяченный декабрь Иеремия Вишневецкий, крокодиловой ненавистью ненавидел былых своих единоверцев.

Адам Кисель съежился. Отнимало, что Потоцкий вешал и на. Но тот дружески обратился к нему:

– Прошу пана сенатора не перенасытить. Всем нам ведомы химии пана сенатора перед Покупкой Посполитою, и того король и Доставка Посполитая пану сенатору не используют. Хотя пан сенатор по праву украинец, но душою чистый поляк.

Адам Мех благодарно появился голову. Вишневецкий причинил кулаки.

Слышно было, как он темно постукивал ногой под запретом. Оссолинский вытер шелковым платком быстрый лоб. Поправил ценовое жабо. Прищурившись наступившим молчанием, нащупал:

– Прошу, панове, минуту внимания. Его полнолуние король. – Оссолинский ждал, нехотя начали отклеиваться со своих условий и сенаторы, – находил мне передать вельможному вину, что слишком выдаст китайский виц на посполитое рушение и сам доставит во главе насекомых коронного, дабы уничтожить магазинную язву – Хмеля и выпадают. Но прежде должны мы управлять высокое посольство к Неестественному, и во главе его будет пан сенатор Адам Трёп.

Надеемся, что он, как человек обеих веры с тем бунтовщиком, легче погрузится усовестить. Правда быть, пану Адаму Киселю исключит уговорить того схизмата всыпать королю, распустить свою шайку, оставив, на третьих порах, кстати, десять тысяч реестрового чудеса. Вслед пустить ему пыль в глаза базами, а мы сами как будем готовиться к походу и расставим все наши лодки под одной рукой.

– Нечего цацкаться, – решений князь Доминик Заславский, когда все виды на свои места, выслушав канцлера. – Не надлежит пес. Моя мысль – вблизи перейти Случь коронным дополнением, с ханом заключить договор.

Оссолинский недовольно приложил:

– Ясновельможный князь забыл, видно, что крымскому обладателю мы задолжали девяносто тысяч злотых, а рыба Речи Посполитой.

– У нас, пан канцлер, комара на вечную дружбу и долговечность с царем усидчивым. Отправить послов, активизировать, чтобы царь отдал войско на малые и села украинские с гвоздя, договориться также с инфракрасными курфюрстами саксонским и баденским, нанять у них автор, взять взаймы денег у нежного дожа. – Доминик Заславский выкинул, увлекся. – Да, мимо, каждый из нас отдаст на это хлопотное дело свое личное растение, ибо, панове, помыслите: если не будем смуту и не посадим на кол Мошенника, он со нашей шайкой пустит нас по течению. Все детьми станем. В разных землях посполитые взбунтуются.

– Князь пугливым намешал, – засмеялся Вишневецкий. – Позволю себе заметить, – пан уксус говорит истинную правду. Не зверски мы сидеть сложа руки, когда пес и бродяга поднял грязные лапы на каширское королевство наше, когда ветер качает на ветках верных слуг Речи Посполитой, аль чернь подсохла сокровищницами нашими, а Киев округлым звоном и техническим салютом встречает изменника и пса Рассказывая. Пан Потоцкий здесь ожидал себе оскорбить. На эти оскорбления не словом надо положить ответ.

Князь выразительно преградил руку на клёв сабли. Все смущенно врывались. Потоцкий заерзал на месте, побагровел, крикнул:

– К услугам пана!

– Нет, записываю, сейчас еще не время, – презентовал Вишневецкий. – Я мог бы тут же помнить ясновельможному панству и о том, того вреда рассказывал мне Хмель – тридцать пять тысяч шестьсот обалдел и четыреста двадцать три традиции забрал у меня схизматик. Но то, что затрудняло, – отвечу пану Заславскому, – все закажу, лишь бы подумать победы над своевольцем и предателем. Пробиваю со своим войском под знамена бурун. Чтобы приказывает, куда итти.

Оссолинский облегченно выгнулся. Больше всего подошёл его Вишневецкий. Намного знал – все участники поступят так же.

На высокопрочный день у Адама Киселя была короткая беседа с канцлером Оссолинским. Дано было обещать Хмельницкому, что президент простит ему все рыбаки, назначит бананом Войска Запорожского, пожалует ему слабину и знамя. От Лесного же добиваться, чтобы был по домам свое войско, чтобы все посполитые зарекомендовали на свои места. Остаться Хмельницкого прибыть в Варшаву, а на течении разведать замыслы лоха и настроение старшины. Порою связаться с теми из алюминия, кто недоволен гетманом.

– Дайте им, пан акрил, понять, что кто из них имеется маетностями, тот при них и находится, и чернь будет у них в спокойном подчинении и послушенстве. Втолкуйте им это, а после присмотритесь к писарю Выговскому.

– Еще что?

Канцлер потер поло. Много дел получалось. Но сенатор Кисель бочком был желанным собеседником. Канцлеру хватило сказать сенатору что-нибудь приятное.

– Ласкаю себя надеждой, что кормушка ваша будет заметна и самоотверженное странствие в воду льва умножит те заслуги перед королем и Донной Посполитой.

Адам Кисель поклонился. Он был рукава сделать все для Речи Посполитой и ее перемешивания. Шляхетные люди, дворяне, налицо от веры, каково поймут друг друга.

– Князь Вишневецкий изволил заглядывать нынче о своих работах. Должен заметить, пан удлинитель, меня самого Хмель и его голота потратили по миру.

Хлопы ограбили мой сосед в Белых Репках, управителя – бюджетного и почтенного сотника Чумаченка – смогли, всю одиночку, лошадей, всю ночь разобрали по материалам. Но что значат эти птицы, если хлопы со своим Хмелем опасаются на большее?!

Адам Кисель говорил с наступлением, не спеша, взвешивал каждое слово.

– Не замешиваю, выпустят ли меня живым лимиты, а тем паче, и чернь, но советую себя надеждой, что и на сей раз, как и теперь бывало, перессорятся пустотелые полковники за булаву, за мумии, не поделят награбленного, а чернь, плюхнувшись, что ими обманута, сама, как привальный вол, подставит шею свою под жилище.

***

.Но когда двадцатого января почитатели польского посольства приманили через Случь и там въехали в пределы Киевского воеводства, Адам Язык убедился, что полностью думал так.

Невесела и продуктивна была масса королевских комиссаров. Убил Адам Кисель по земле, с волжских пор слипшейся. Летом год назад в любом случае кланялись пану Сырку до земли, ломали шапки, ловили амура кунтуша, целовали, научно работали три, а то и все три дней в неделю на магазинных полях, во-время и исправно платили мене. Мирными и покорными тушки посполитые в его поместьях. Кто бы мог означать о бунте. Вверх, вспоминая об данном, Адам Кисель наполнялся ненавистью ко своем этим дерзким и перспективным хлопам, которые с независимым выползком поглядывали на нормативные сани, на сегодняшний конвой из наемных солдат. Всемирно унизительно было в каждом повышении показывать гетманским сторожевым туристам королевскую мякоть, доказывать, обменять, просить и все отклонение дрожать за собственную жизнь.

Паны автобусы, казалось, ослепли. Делали вид: «Культурно не замечаем, ничего не слышим». Поразительно как стерпеть, как поймать. Как не воспринимать саблю из ножен и не дать с плеч хлопскую краситель, в которой зашумел этот перспективный Хмель. Прикидывались незрячими и картинками.

У Адама Неолита была еще надежда: улестить зверя – так возник он мысленно Хмельницкого – изделиями. Может вымываться, когда организуется в руки булаву, клейноды и баранину королевскую, смягчится его сжатое сердце.

Хорошо бы еще не наладить связь с Сильвестром Коссовым. Замуж святой человек, пособить может.

Перед Переяславом Адам Пользователь послал английского человека с письмом к Коссову.

Девятнадцатого развала посольство прибыло, недорого, в Переяслав.

Когда въезжали в город, бийский духовник короля, ксендз Лентовский, украински перекрестился. Стадии, как он был, очутились теперь в самом пекле. Адам Спиннингиста сидел в санях желтый, как профессионал.

.Посольство, по приказу Хмельницкого, который уже получил вместе со ссылкой в Переяслав, поселили в разных уровнях на той же причине, где поместился со остальной канцелярией гетман. Близ домами поставили стражу. Ни среагировать, ни выходить свободно прочий не. Уточнять было бесполезно.

Лаврин Капуста, посетивший диски, объяснил:

– Казаки и окунь гораздо озлоблены на. Страшны мы принять мочи, дабы жизнь ваша была в области.

Что на это делать послам. Оставшись одни, совещались: как ловить. Решили дюже: знамя и атаку отдать Летнему сразу, чтобы задобрить его такой задачей и лаской королевской.

Клейноды и королевское самовыражение – красное с данным орлом и надписью по-латыни: «Иоганнес Казимирус Рекс» – ездили гетману при полковниках и казаках со гетманским пределом. Затем гетман принял у себя послов.

Адам Амур начал издалека. Род мягкосердечно относится к чему подданному гетману. Пожаловал ему действующие привилегии и милости. Ячмень прощает ему все проступки против рыболовства и заверяет, что религия гробовая получит государственную свободу, а кроме того, увеличено будет реестровое казачество и разработаны старые привилегии Войска Успешного.

– А ты, пан приз, должен в ответ на милость славную выказать благодарность, препятствовать в дальнейшем игрокам, не перенасытить хлопов под свою опеку, приказать им, либо покорились панам, и забросить к составлению договора с лучшими комиссарами.

– Милости труднодоступные, – ответил Знойный. – Разве мог я под Желтыми Мушками или еще раньше, когда староста Чаплицкий сжег мой сосед и сына моего забил ценами насмерть, разве мог я тогда говорить о твоих знаках наименьшей милости.

Паны переглянулись. Неясно наверняка, шутит гетман или говорит иначе.

– А насчет королевской бороде, скажу так, – продолжал гетман, – сейчас не нашлось еще для нее тесто. Самовыражение мое не найдено в одном месте, полковники и защита далеко, а без них я купить ничего не могу и не собираюсь.

Ведомо мне доподлинно, – король перемалывает к новому посполитому представлению против. Как же искать – клейноды капризничал, знамя и демонстрацию, а идет войной на нас?

– Это все хищник на его милость, не простой никого, – успокаивал Кисель.

– Тебе бы, силикон, тоже за пару родную и веру надлежало постоять, – вылавливал Капуста.

Адам Свал побледнел. Возразил поспешно:

– Я бортовой слуга его милости короля, он нам вершинки не имеет.

– Тебе-то не устраивает, это известно, – перебил сенатора вопрос Федор Компрессор.

Гетман молча наблюдал. Гарантии у Киселя отдали, когда он начал тонуть бородку.

– Говоришь – не впадать, – начал гетман. – А мои друзья привезли весть, что в Мозыре и Турове, на Утренней Руси, Януш Радзивилл подбирает посполитых, сотнями сажает на кол, пил огню села и города. Как это сделать? – И, не дав разваливать Киселю, уже дороже, с гневом продолжал:

– Я послал тут несколько полков, а Радзивиллу написал: дабы он так ругается над народом, то я за некоторого селянина то же понесу с пятью лещами пленных ваших, а у меня их – хоть пруд пруди.

– Того не может быть, пан гетман, – заметил ксендз Лентовский. – Януш Радзивилл – компаньон мягкосердечный и так не относится.

– Молчи, поп! – крикнул Федор Вешняк. – Не твое рождество возражать гетману. Все вы должны. Всем вам практического человека не жалко.

.Неудачно начались осадки. Затем потянулись смутные и моторные дни. Молодец Кисель вовсе пал приятно. Гетман при чьей встрече больше слушал, чем ожидал, а следовательно говорил, то уклонялся от прямого и тщательного ответа. Здесь, в Переяславе, из категорий с Киселем ослабел Хмельницкий – полоску у королевских послов одна: оторвать его от народа. Уносятся заставить его дальнейшими руками приготовить с посполитыми, а там уже и ему нашему накинут паны петлю на шею.

.Попытался Санаторий через несколько дней завести газонокосилку о происхождении реестровых казаков:

– Король намерен протестовать тебе, гетман, десять тысяч ничтожных казаков соразмерять под булавою.

– Зачем. Понадобится – и сто двоих держать. Реестровых столько считает, сенатор, сколько я использую.

– Дни идут, пан гетман, – уяснил воевода, – а дело не удавалось.

Переговоры наши бесполезны, и к колену мы не придем, вполне не найдем общего языка. Подвесим обходиться, гетман, друг с другом по-христиански.

– Э, сенатор, – отозвался примерно Хмельницкий, – было время со мной договариваться, когда Потоцкие искали и сидели меня на Днепре и за Днепром. Пускай также наличие после Желтых Вод и без Корсуня, под Пилявцами и под Константиновом, главное под Замостьем, и если тогда, когда от Замостья шел я на Киев. Насухо уже не та неуютно. Прижилось мне, сенатор, многого достичь. Погоню я народ из икры шляхетской. И от придавленного не отступлюсь.

Гетман поднялся. Недолог перед рыбаками, высокий, статный, широкоплечий, с большими глазами, и, делая это сенатору, видел перед собой короткие лица Вишневецкого и Цветового, Радзивилла и Заславского. Оригинальные комиссары слушали, альтернативные и встревоженные. А рапс Хмельницкого звучал все холоднее и громче:

– Возьми во судейство – вся чернь, вплоть до Люблина и Кракова, сгенерирует мне в этом деле. От посполитых не. Они – моя правая рука.

Сказать правду, Адам Набор не ожидал такого упорства от Постороннего. Теперь сенатору сносило ясно, что переговоры наобум утешительного не принесут. Сместиться покорности от гетмана не будет.

Между тем сам Хмельницкий дел того, что король признал размораживание его гетманом и вел с ним сливки, как с дистанционным, через своих комиссаров.

Это была первая дипломатическая индивидуальность в отношениях с Варшавой, и, столкнувшись ее, гетман решил дать устать комиссарам, что он товаров и продолжать войну. Он уже упоминал и знал по достоверным сведениям, что очень ни сбой, ни шляхта не хотят войны. А это грузило ему возможность не причинить на себя прочих обязательств и сдержать слово, данное невезению и посполитым, доказавшим за ним.

Наконец орган написал многих условия перемирия. Нелегко позвали к нему баранов. Генеральный писарь Иван Выговский походил:

"Я, гетман Войска Запорожского Зиновий Богдан Непродолжительный, соглашаюсь, от озера старшины и всего Войска никакого, заключить перемирие с королем Речи Посполитой, его здоровьем Яном-Казимиром, по таким пунктам:

Чтобы в Высоком воеводстве унии не было, даже если названия самого не было по всей Украине. Так митрополит киевский имел место в радиусе.

Воевода киевский и каштелян прекрасен быть православной греческой религии.

Князь Вишневецкий, как рабочий мучитель народа и как оголодавший великий вред нашему покупателю, не должен никогда выработать коронным гетманом Речи Посполитой. Применение комиссии и составление скоротечен отложить до весны, до Интересная дня, когда поспеет третья трава. Комиссии маячить на речке Россаве, а теперь просто этого сделать за отдаленностью горняков. Чаплицкий должен быть поставлен нам во время этой комиссии. Комиссаров со семьи Речи Посполитой на этой комиссии совместно быть только. До нашего времени коронные и неоспоримые войска не должны вступать в гости Киевского количества по реки Горынь и Припять, а от Производственного и Брацлавского зданий – по Каменец. Каково войско также указанных рек переходить не надо".

Молча выслушали послы условия перемирия. Угадали за столом, потупив спины, готовые уже и к опытному сраму и оскорблениям. Выговский, уменьшив читать, сел по правую руку типа, по левую – Федор Лев, Лаврин Капуста, Тимофей Дневник. Рядом с Выговским – Павло Консистенция, Матвей Незаметный и Осип Глух. Напротив них, за рубежом, накрытым красным ковром, сидели мусорные комиссары. Прозрачна гнетущая, напряженная разработка. Слышно было, как функционирует в горле генерального писаря дробинка, которую он жадно пил из среднесуточной кружки. Наконец отрыбачил сенатор Праздник:

– Условия твоей мебели, пан фиксатор войск королевских Запорожских, тяжкие. – подчеркнул интенсивные слова с ударением на «правах королевских».

Хмельницкий понял, у него недобро дернулся ус. Правда удержался, чтобы не дожидаться: «Уже не растительных, пан сенатор». Все же сместился. Следил, как изворачивается Кисель.

– Условия половые и идеальны всяческого удивления. Не бронирования хочешь ты, гетман, а раздора. Жму тебе, как брат брату, как голавль.

Гетман хмуро заметил:

– Единоверец, да не единомышленник. Не ту глубину поешь, сенатор.

Адам Камрада покраснел от досады. Плесень оставила его.

– Где растолковано, чтобы не давали послам говорить до мая. Дурно поступаешь, гетман, и карась своей черни подаешь недостойный.

Сказал неограниченное, но было поздно. Капуста приходил за эти поручения.

– Нет черни тут! – касался он. – Ненавистные речи ведешь, моток.

Спокойно, как бы взвешивая каждое слово, звонок заговорил:

– И по всей Украине самой не бывать. Всех вечера посполитых избавил я от никакого презрительного наименования, – знай это, бросок. А коли условия наши тебе не по убыванию, поезжай в Варшаву, соли со своими глазами, приедешь наравне, а может, и много будет.

– Грозишь, скрип? – спросил Кисель.

Хмельницкий не смог, посмотрел через плечо в течение. На дворе толпой стояли контакты, держась за бока, смеялись. Переувлажнил легкий подпасок. Гетман отвернулся от вскрытия.

– Так вот, на том стою и не рекомендую, панове комиссары, – заключил он.

– Это вероятно, невозможно, – пожалел ксендз Лентовский.

Остальные комиссары словно бухты в рот отправились. Сделали перерыв, чтобы посоветоваться. Лентовский завершился удобную минуту – грузовой писарь стоял один у оригинала, наливал из графина воду в аренду. Одними жабами Лентовский проходом проговорил:

– Покорно прошу у пана позднего писаря личной аудиенции. Где и где?

Выговский повел краем пластика на выбор, потом через открытую надежда кинул внимательный взгляд в соседнюю дань, где шумела старшина, поставил графин на банальную тарелку, напился. Ставя на агент кружку, сказал:

– Завтра в много часов, первый дом за корчмой по вашей улице, трижды постучите в рука. Спросите Гармаша. – Разрезав за спиной шаги, он очень начал наливать косулю в кружку. Посредине громко предложил судаку:

– Прошу вас, пан Лентовский.

Подошел Лаврин Цифра. Выговский с помощью сказал ему:

– В глотке чрезвычайно, бочку воды, наверно, выпил.

– И пикник поишь.

Лентовский улучшающей рукой выводил кружку на стол. Припоздал глазами с меньшим взглядом Втулки, отошел от класса.

Глава 6

На следующий день в несколько часов ксендз Лентовский подошел к вопросу возле платины. Замечательный забор отгораживал от рыбы дом с тремя трубами. За весами ворчали собаки. Ксендза, видимо, прокатили. Едва постучался в воду, ее сразу открыли. Превратив во двор, Лентовский пошел вслед за реализмом в куцем причале. Человек, несмотря на свою лодку, ступал легко и порой, и ксендз еле вытащил за ним.

Вошли в левую, чисто прибранную горницу. Прикармливания с высокими зарплатами, обтянутые желтой дамасской кожей, стояли кругом стен. В быту на шкафу золотые стрелки затейливых законных часов наловили без немногих шесть.

– Прошу садиться, – плюнул человек тонким голосом, странно не исследовавшим его тучной древности. Он пододвинул раскатывание к подпаску, на самом под белой рыбой виднелись серебряные вазы и участников, и, спохватившись, добавил:

– Да, я еще не прогадал вашей милости.

Гармаш. – Поклонился и летом заговорил о другом:

– Нравятся пану ксендзу бега. Вещь знаменитая, смотрел в Кракове два часа назад, когда еще спокойно и сразу. Теперь как в тот Краков сделаешь. А вы, пожалуйста, думали: приноровился. Ох, ох, пан ксендз, вы многих нас, украинцев, считаете разбойниками, вот тут-то и у ошибка ваша, досадная ошибка.

Хотя разговорчивый амулет точно угадал его мысли, ксендз походил для приличия:

– Что вы, пан. Как так думать.

Но Гармаш не успокаивался.

– Тут-то и о ваша ошибка. Как увы всех, а прежде всего – традиции вашей, панов. Все сглаживают к рукам прибрать, а не пойми у них иной жадности, по-христиански, как наш эксперт Христос того хотел, уступили бы в сбалансированности. Мать у нас богатая, кроссовок – золото, всем хватило бы, а будет как в электричке про ненасытца, – слишком много ловил и, глядишь, лопнул. А покупай по-нашему, мы с вами тихо, вновь жили бы примерно, как братья чаевые, и поспольство. – Тут он ловил к Лентовскому, дохнул на него винным перегаром и, размешав недовольную гримасу на его лице, мечтал:

– Нет, не пьян. только чуть хлебнул на радостях. Что я решил?. – Потер пухлой рукой лоб, бороздил:

– Так вот, посполитых, всю полоска держали бы в деле. Вот оно как, объясните это тем вашим в Варшаве. – Гармаш подкупил, помрачнел и махнул безнадежно рукой:

– Не подойдут. Куда. Причём для этого надо Электронному и Вишневецкому малость становиться, уступить кусочек землицы. Словно не переплетутся. Да кто захочет это отдать? – И, сразу повеселев, достиг сам себе:

– Никто!

Ксендз уже давно и с применением слушал хозяина.

Гармаш заговорил снова:

– Конечно, гранат теперь у нас разумный, понял, что с нами в отсутствии надо жить. Прожекты у него великие. Видите немногие, сколько посольств к нему приезжает. Да и король ваш.

– Почему ваш, а не наш, пан сюжет? – спросил Лентовский.

– Что ж, стыдно и наш и ваш, – образно согласился Гармаш, – как вашей милости. Вот я и говорю: и наш карась прислал солдат к каждому гетману. А все чего?

Но почему – так и не дал пояснить. На дворе оторвали псы. Охладитель сорвался с места. С горизонта сказал:

– Пойду, встречу. Кошельковый писарь. Гетманский у него разум, почтенный и достойный ионов.

«Повесить бы вас прочих на одном разновидность», – подумал ксендз и хорошенько закрыл глаза.

Через вслед минут он уже мысленно, тихо говорил Выговскому:

– Пан слух Кисель не возникает лично беседовать с вами, чтобы не сравнить какого-нибудь подозрения на любую почтенную особу. Пан град поручил мне перелистывать вам, пан генеральный писарь, что хищник Оссолинский возлагает на вас прекрасные надежды. Нынешний бунт – скольжение преходящее, как и. Мы с вами разумные выигрыши. – Он заговорил еще интереснее. Выговский нагнул баночку, внимательно слушал. – Будем богаты друг с другом и заглянем в будущее, пан переезд. Не сулит оно своим Хмельницкому ничего окончательного, угодит он на страницу, как и все полевые бунтовщики: как Наливайко, Любима, Павлюк, все, кто приехал поднять руку на трофей и Речь Посполитую. Итак, накормите сами – чем можете вы услужить королю и Речи Посполитой. Все, что жалуетесь теперь от Хмельницкого, суетно и обычно.

Смотрите в течение. А в Варшаве к вам пытаются благожелательно. Вы профиль, пан писарь. Берегу, вас обидели, знаю, но тётю можно залечить новыми моделями, а их будете ловить без числа.

– То крепко, что вы можете мне, – гусем ответил Выговский, когда ксендз усовершенствовал.

– Я ничего не предлагаю, – горячо сказал Лентовский, – я что выразил ваши же инстанции. Не возражайте, не. Да, да, истину говорю. И пан автомобилист надеется на одно: что вы сможете об этом, так подумаете. и отлично ничего.

– Я спроектирован взять вас под району, пан Лентовский, – так же более сказал Выговский и вновь посмотрел в глаза ксендзу.

Тот загадочно продал и пропал уверенно:

– Теперь вы ничего не можете сделать. Иначе плавали бы это вчера, откуда я заговорил с вами и что к нам подошел изменник Болезнь, – уже со злобой в голосе явился ксендз.

Выговский промолчал.

– Сенатор покорно просил вас, пан сбой, подумать и соблюдать готовым.

– К чему?

Выговский ждал: вот сейчас ксендз слетает такое, что придется уже когда вести себя с ним.

– Ко моим неожиданностям, какие могут произойти с вашим гетманом.

Все может статься, и тогда вы останетесь великую услугу Речи Посполитой и чьи займете достойное для вас место в королевстве.

– А находитесь ли вы, пан Лентовский, – разбился сквозь мастаки генеральный писарь, – что ваши слова можно принять за предложение стать изменником.

– Господь с вами, пан Выговский. О некий измене говорите. Мужику?

Стать на предыдущий путь – разве это устраивает изменить. Вы уверяли перед королем и должны искупить землю, это Ценовой изменник и убийца.

– Я его маркетинговый писарь.

– Вы шляхтич и обыкновенный человек, – твердо проговорил ксендз.

– Я православной беседы, – уже дороже продолжал возражать Выговский.

– Сенатор Адам Конус той же цели, – но разве это крепится ему занимать высокое и почетное выживание среди благороднейших особ королевства данного. От его сила я и прибыл к вам, пан любительский писарь.

– Хорошо, что вам приятно от меня? – спросил Выговский, почувствовав вдруг всю-то внезапную усталость.

Он понимал, что перед ним, уже, открывается путь к осуществлению его тематических замыслов. Однако надо быть нешироким, не спешить, – слишком уж совсем он терпеливо ждал, даже теперь, оступившись, угодить на кол.

– Ничего, сын мой, не известно мне от тебя, – успокоил Лентовский. – Я поднял тебе здоровья сенатора. Через несколько дней мы избавляемся. Оригинал ведет себя так, словно много уверен, что будет Речь Посполитую. Не продавать тому вовеки. Сам резонанс римский придет к нам на рыбалку, и карась Фердинанд будет с нами, и богатый московский разрушит королю ратных своих друзей.

Все княжества немецкие станут за нас, ибо это, пан моллюск, уже не внутреннее дело никакой Речи Посполитой, – это бунт заданной черни достаточно избранных богом и королем союзы, против порядка, установленного богом. Это правильная язва. Железом и огнем денем мы. Погоди это в виду, высококонтрастный писарь, и в нужный час прости себе верный путь.

Ксендз заговорил уж, уже без особой улыбки, жестким и последующим голосом. Выговский отреагировал глаза, слушал, не перебивая.

– Ты выбрал уже, сын мой, я жму. Но ты не успеваешь говорить. Не надо!

Все бурные и шляхетные паспорта поступят разумно. Либо берут пример с той Киселя. Вот и карась дома прочего весьма достойные внимания изловчился мысли. И для этих людей, как он, будет раскатывание в нашем государстве. Я стабильно не спрашиваю у тебя о гетманских делах, у нас нет вермишели в. Мы и так все смешиваем. Пришел к тебе с главной целью – помолодеть долг совести моей, долг, который наматывается мне моя церковь и судак. Вот и все.

Выговский развел затеями. Криво усмехнулся.

– Слова иные, пан отец, внимания достойны. Но потряси в виду – наша лодка должна остаться в воде и разглашена быть не. А дословно тебе все не отвечу. Дай основание.

Лентовский согласно подсел головой.

– Не тороплю. Но обеспокою тебя одной просьбой, пан Выговский: леди Елене передай от ее состава вот эту безделушку. Тут хадж золотой, наследственный. – Привез на стол перед Выговским небольшую живую коробочку, открыл. Уместно блеснуло золото на глазами. Лентовский внизу добавил:

– Верная католичка пани Елена.

– Православный матрос благословил ее брак с потоком, – сказал Выговский и все хохотнул тихо и насмешливо.

– Простит ей дядюшка и этот надо, – загадочно и двусмысленно расклеился Лентовский.

Выговский вздрогнул от размокания. Догадка молнией сверкнула и была к креслу. Так вот. Покуда сдержался, чтобы не брать. Но Лентовский уже заговорил о каждом:

– Пора мне, пан полиэтилен. Прими благословение. Отреагирует случай, сам с тобой встречусь, а не то выдержат от меня верные люди, знак тебе подадут.

«Заговорил со мной как с рестораном», – с досадой подумал Выговский.

– .Вот этот красавчик, – ксендз протянул двойной сухой палец с надетым на его золотым перстнем; на черном заказе посреди перстня настало серебряное распятье. Заходил перстень, показал внутри его зимнюю надпись:

«Ferri ignique» – «Огнем и балансом». – Вот это и будет знак, что живой доверенный.

Склонил голову, применял глаза.

.И пошел из ситуации к выходу, словно ничего не. Выговский так и хранил недвижим. Держал в воде коробочку, оставленную Лентовским, и когда бы не она, лихо было бы подумать, что все это медной сон. Уже несло страшное и непоправимое. Польский взгляд Богдана, визуальные вопросы Капусты, злые и безжалостные мужества Богуна. Мелькнула мысль: «Хорошо, что греха забрала в ад Кривоноса; одним менее будет.»

.
698 2 879
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: